Пулково в начале XX века (1900 – 1916)
Н.М. Морин

В этом кратком очерке мне хотелось рассказать, как выглядела Пулковская обсерватория в первые годы XX века, касаясь главным образом бытовой стороны ее жизни и почти не затрагивая ее научной деятельности. Эта деятельность, помимо научных публикаций, с исчерпывающей полнотой освещена в печатных “Отчетах” Обсерватории, издававшихся ежегодно. Можно только выразить сожаление, что издание “Отчетов” прекратилось в 1930 году и с той поры не возобновлялось.
Старый парк обсерватории, погибший во время Великой Отечественной войны в 1941 – 43 гг., густо покрывал весь Пулковский холм, и общий вид Обсерватории тогда резко отличался от современного. Здания обсерватории утопали в зелени. Сквозь листву просвечивала светло-шоколадная краска наблюдательных павильонов и башен, желтел облицованный известняком фасад главного здания с двухколонным дорическим порталом посредине, краснели восточный и западный жилые корпуса и ограда, разделанные “под кирпичик” искусной рукой штукатура. Окраска жилых корпусов сохранялась с основания Обсерватории до 1913 года, когда оба корпуса были перекрашены в белый цвет. Оконные переплеты в павильонах и деревянные ставни в нижних этажах жилых домов были окрашены в зеленый цвет, придававший особый “усадебный” колорит всей постройке. В летнее время на окнах жилых флигелей, вычислительной и кабинета директора ослепительно белели коломянковые маркизы с красными фестонами по краям, отбрасывавшие в комнаты прохладную тень. При ветре маркизы парусили, трепыхались и погромыхивали. После дождя и грозы весь парк сверкал. С листьев спадали крупные капли на траву, на прибитые дождем потемневшие дорожки, усыпанные дождем и тщательно разметенные, и вся Обсерватория наполнялась благоуханием берез, липы, сирени, травы, роз. Розы цвели вдоль дорожек в северном и южном цветниках около самого здания Обсерватории. Эти цветники в то время назывались северным и южным “кругами”.

Два надземных этажа в жилых корпусах занимали квартиры директора и астрономов. В полуподвалах жили дворники и так называемые коридорные служители. Освещение во всех помещениях было керосиновое, замененное позднее (1908 – 1909 гг.) электрическим. При астрономических наблюдениях пользовались масляными фонариками.
Жизнь Обсерватории шла размеренно и тихо. Астрономы много наблюдали и вычисляли. В свободное время прогуливались по парку или играли в теннис, городки, крокет, зимой катались на лыжах и на коньках. Дворники разметали дворы и дорожки, кололи дрова и разносили их по квартирам, поливали цветы в цветниках вокруг зданий, зимой счищали снег с крыш, круглый год качали воду ручными насосами, установленными в подвалах западного и восточного домов. После оборудования электростанции подъем воды в баки стал производиться при помощи электричества. К югу от главного здания Обсерватории стояла башня большого 30-дюймового рефрактора, а к востоку от нее – так называемый “Южный дом” с астрофизической лабораторией и электростанцией. В этом здании было также несколько квартир для сотрудников.

По субботам топилась баня, помещавшаяся на “Заднем дворе” восточного флигеля. Банька была маленькая, приходилось мыться по очереди. Сперва мылись женщины, потом мужчины, отдельно обслуживающий персонал и отдельно – научный. Истопником при бане и “банщиком” был один из дворников. Долгое время эти обязанности выполнял дворник Кондратий (отчества и фамилии не помню). В те времена дворников звали по именам: “Максим”, “Иван”, “Франц” и т.п. В вечерние часы, когда мылись астрономы, он намыливал и растирал всех желающих, поддавал пар и т.д. За эти услуги он получал от посетителей чаевые и, кроме того, прирабатывал на продаже в предбаннике пива, лимонада и других прохладительных напитков. Скопив на разных приработках некоторую сумму денег, Кондратий переехал в Петербург и открыл близ Московской заставы лавку, Субботняя баня была своего рода клубом для астрономов Обсерватории, где они вели оживленные беседы преимущественно по астрономическим вопросам. Этот своеобразный астрономический клуб значительно позднее, в 20-х годах этого столетия упомянул в своей застольной речи на товарищеском ужине финский астроном-геодезист Ильмари Владимирович Бонсдорф, приезжавший в Пулково после Октябрьской революции неоднократно. До революции он работал в Пулкове в течение 15 лет. Воспоминанием о пулковской бане он желал наглядным примером подкрепить свою мысль о том, что нигде, ни в одной заграничной обсерватории он не встречал столь благоприятной для занятий наукой атмосферы, какая была в Пулкове, где даже в бане не забывали об астрономии.

Ежедневно по утрам на маленькой рыжей лошадке, впряженной – в зависимости от времени года – в тележку или в сани, приезжал из поселка Александровка (близ б. Царского Села) булочник. На лестницах жилых домов раздавался его голос: “булки, булочник!”, и через несколько минут его подводу окружала толпа кухарок и домохозяек. Дважды в неделю приезжал из-за Московской заставы мясник. В зимние вечера, приезжая во двор, он зажигал на своих санях керосиновый факел. Молоко, творог и сметану приносили крестьянки из окружавших Пулково деревень или из самого Пулкова. Рыбу свежую и копченую, ягоды, первые овощи и пр. брали у разносчиков. Вспоминаются рыбак с круглой зеленой кадкой на голове, разносчик выборгских кренделей и бубликов с огромной корзиной за плечами и др. Бакалейные товары и прочее забирали в местных сельских лавках в кредит “на книжку”, расплачиваясь раз в месяц после 20-го числа (т.е. после получения жалованья). Лучшая лавка в селе принадлежала купцу Минину в Подгорном Пулкове. Бережливый скопидом Минин нажил своей торговлей большое состояние, которое после его смерти прокутил его сын, азартно игравший на бегах. Другая лавка была на горе, прямо против въезда в Обсерваторию. Ее владелец Павел Тимофеев, страдающий водянкой, обычно целыми днями сидел на скамеечке на крылечке лавки, лениво отмахиваясь от мух, кружившихся около его красного и потного лица. На его распухших ногах ослепительно блестели огромные сапоги “бутылками”, в которых отражался окрестный пейзаж.

Во дворе и парке Обсерватории с утра до вечера резвилась детвора – дети астрономов и младшего персонала. Весной, как только оттает снег и очистятся площадки во дворах, на солнечном припеке до самой темноты играли запоем в “чижики”, “в бабки”, “в рюхи”, “в палочку-выручалочку”, “в казаки-разбойники”, “в лапту”: да мало ли игр у ребят! К тому же под боком такой чудный парк. Надо облазить все деревья, осмотреть все птичьи гнезда, нарезать гибких веток для луков. Когда дети астрономов расходились по домам на завтрак или обед, дети младших служащих наказывали своим товарищам-барчукам: “Не забудь вынести булку!” или “Вынеси апельсин!”. И этот наказ обычно выполнялся. Зимой катались с гор на лыжах и санках, к вечеру возвращались домой с розовыми щеками и обледенелой одеждой. На маленьком пруду против главного входа устраивали каток. Чаще каток устраивали на площадке рядом с прудом. Лучшими лыжниками были дети О.А.Баклунда – директора обсерватории с 1985 по 1916 год, лучшим конькобежцем – молодой астроном Борис Александрович Земцов (1886 – 1920). Дети астрономов и дети младших служащих тесно дружили между собой. Здесь не было на “барчуков”, ни “гаменов”.

В юго-восточной части обсерваторского парка большая площадь земли была отведена под плодовые сады и огороды сотрудников. Для рабочих и многосемейных астрономов эти сады и огороды были большим подспорьем в домашнем хозяйстве, а в теплое время года – лучшим местом отдыха.
По шоссе, которое проходит рядом с парком, и в то время было мощено булыжником, день и ночь шли конные обозы, наполняя окрестность непрерывным шумом. Покрикивание и песни возчиков, заливчатое ржанье лошадей, стук копыт и колес, дребезжанье прыгающих по булыжнику телег, а зимой скрип полозьев круглый день врывались в тишину обсерваторского парка. Все это многоголосие затихало только в редкие часы, в самую глухую ночь, когда последние обозы подтягивались к постоялым дворам, которых в селе Пулково было несколько. В более позднее время, когда мотор заменил лошадь, прежний шум сменился шумом и гудками автомашин.

Село Пулково имело своеобразную историю. Его жители были потомками государственных крестьян, не знавших крепостного права. Это обстоятельство, наряду с близостью к Петербургу, сыграло свою роль. Задолго до отмены крепостного права жители села Пулкова занимались торговлей, извозчичьим промыслом и т.д. Проще говоря, большинство жителей села стали кулаками. (Село Пулково было большое и пьяное. Оно разделялось на несколько районов с весьма выразительными названиями: “Вязниковский район”, “Щемиловка”, “Разувай” и т.д. Соседство с большим городом (в то время столицей) развращающе влияло на население подгородных сел и деревень, создавая условия для легкой наживы и спекуляции). Из огромного ряда сельских дворов (1000 дворов) лишь меньшинство населения занималось сельским хозяйством в прямом смысле. Остальные торговали, барышничали и извозничали. Торговали преимущественно сеном, которое накашивали с окружавших село заболоченных, неудобряемых лугов, в редких случаях заботясь об улучшении качества сена, об его урожайности. Другим предметом торговли были ягоды. Здесь (женское) население проявляло больше старания и умения. Пулково недаром славилось своей малиной и называлось малинным царством. Село тонуло в ягодных, сливовых, вишневых и яблоневых садах. По садовым тропинкам и межам, весело сбегавшим по крутым склонам холмов, цвел пушистый шиповник, и когда цвели яблони, сливы и вишни, все село покрывалось бело-розовой дымкой. Уже отцветала черемуха, усыпая молодую травку белыми кружками лепестков, и распускались пышные гроздья сирени. Уже пел соловей. Парни и девушки, обнявшись, парочками гуляли в обсерваторском парке, до утра просиживая на скамейках. Стояли белые ночи. Ждали Троицу, когда все село гуляло три дня, а на четвертый опохмелялось и с больной головой принималось за работу. В Троицу дома украшались свежими березками. Приезжали карусельщики, снимали место, обычно в так называемой “круглой слободе” под горой у “круглых прудов”, разбивая балаганы, палатки с разной сластью – пряниками, леденцами, яблоками, орехами. На каруселях кружились три дня и три ночи до тошноты, до одури. Не смолкая, ревела гармошка и ухал барабан. На второй день Троицы – в Духов день – по селу шел крестный ход с образами, с хоругвями, служились молебны о даровании дождя. Разряженные бабы и мужики, истово крестясь и нагибаясь, проходили “под образами”. По дороге кой-кто из мужиков отставал и забегал в избу “поправиться” и “полечить голову”. У крайнего дома села служился молебен. Когда священник разрезал “святой хлеб” и начинал его раздачу, все наперебой бросались за хлебом, давя и увеча друг друга.

На селе широко праздновали три праздника: Троицу – весной, Смоленскую – в конце лета и Николу зимнего – в декабре. Два последние праздника были “престольными” от двух престолов Пулковской церкви. Церковь, построенная знаменитым Кваренги, стояла на высоком берегу речушки Пулковки. В летописях Государственного Эрмитажа сохранилась история постройки этой церкви. Кваренги, постоянно работавший и проживавший в Петербурге, время от времени ездил на родину в Италию. Однажды он прожился. Денег на поездку не хватило. И вот тут-то ему был предложен заказ на постройку двух новых церквей: в Пулкове и Большом Кузьмине по дороге из Петербурга в Царское Село. Выполнение этих заказов позволило ему съездить на родину. Есть предание, что вскоре после постройки церкви в Пулкове, куда знаменитый архитектор выезжал с бригадой мастеров итальянцев, в некоторых семьях пулковских сельчан стали рождаться дети с чертами лица, свойственными южанам, с черными глазами и черными, как смоль волосами, совсем не похожие на своих северных родителей.

Богомольные старушки склонны были заподозрить здесь влияние чертовщины. Большое веселье было на селе в масленицу. На масленой неделе заключались браки. По деревням катались на санках с бубенцами и колокольчиками, с пьяными песнями. В Великом посту веселье затихало. Говели и постились. Древнее благолепие и красота православного богослужения на страстной неделе и в пасхальную заутреню привлекали в церковь не только жителей села, но и даже астрономов. Некоторые из них были постоянными участниками церковного хора. М.Н.Морин пел тенором, обладатель редкого по красоте баса и одаренный огромными музыкальными способностями А.А.Кондратьев не только пел на клиросе, но иногда по просьбе сельского духовенства безвозмездно, из страстной любви к музыке и хоровому пению, принимал на себя обязанности регента и отдавался этому делу всей душой. Под руководством А.А.Кондратьева исполнение сельского церковного хора стояло на большой художественной высоте. Общий культурный уровень села Пулкова был очень низок. В засушливую погоду на селе говорили: “Астрономы разгоняют тучи метлами и оттого нет дождя”. Сельские богатеи считали астрономов голодранцами и, здороваясь с ними, снисходительно подавали два пальца. В ту эпоху они имели для этого основание: многие из сельских кулаков-лавочников, сеноторговцев, барышников имели на текущем счету в банках тысячные капиталы, в то время как окончивший университет астроном получал очень скромное жалованье. Этой отсталостью села объясняется тот факт, что революция 1905 года прошла в селе почти незаметно, несмотря на его соседство с Петербургом, и ничуть не отразилась на его быте. Мало коснулись события этих лет и обсерватории, жившей своим замкнутым в научных интересах мирком, оторванной от широкой общественной жизни. Правда, в течение около года в селе Пулкове был расквартирован казачий полк в качестве резерва на случай нового восстания в Петербурге. Но кулацкое население села Пулкова отнеслось к этому, как к необходимой мере правительства в его борьбе с “бунтовщиками” и “забастовщиками”. Казачьи офицеры: есаулы и полковники с широкими красными лампасами на синих шароварах, с русыми чубами, с холеными бородами и усами развалистой кавалерийской походкой приходили на Обсерваторию погулять в парке и поиграть в рюхи с астрономами. Но были и другие признаки революции. Однажды летней ночью из квартиры старшего астронома Ф.Ф.Витрама жандармы увезли студента-репетитора, занимавшегося с малоуспевающим сыном Витрама. Временно проживавший в Обсерватории и работавший в качестве вычислителя воспитанник Одесского университета В.В.Лебединцев был членом революционной организации, участвовал в покушении на жизнь одного из царских министров и потом был повешен как политический преступник в Лисьем Носу. Говорили, что Леонид Андреев в “Рассказе о семи повешенных” вывел в образе доктора Вернера астронома Лебединцева. Лебединцев довольно продолжительное время жил в Обсерватории, бывал у многих астрономов в гостях, был в дружеских отношениях с Л.В.Окуличем, о его связях с революционными кругами кое-кто знал. Лебединцев уехал из Пулкова и долго о нем не было вестей. Неожиданно директор О.А.Баклунд получает письмо из царской охранки с предписанием командировать двух астрономов в Петербург для опознания арестованного Лебединцева. Баклунд назначает М.Н.Морина и А.А.Кондратьева, у которых Лебединцев бывал в гостях. Готовясь к выполнению приказа директора, они пережили тяжелые минуты. Ехать в Петербург нужно было на следующий день. Всю ночь они не спали и дали друг другу слово не выдавать Лебединцева. На их счастье, арестованный оказался совершенно незнакомым для них человеком, назвавшимся Лебединцевым. Значительно позже Лебединцев попал в руки царских охранников и не скрывал своей фамилии. Л.В.Окулич – близкий приятель Лебединцева – рассказывал о нем следующее. Когда-то Лебединцев жил в Риме и безумно влюбился в красавицу итальянку, но не встретил взаимности. В припадке злой меланхолии он бросился с моста в Тибр, но не утонул. Его спасли проходившие мимо русские революционеры-эмигранты. Они убедили его сохранить жизнь и отдать ее на служение революции.

Читать дальше:

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *