Откупиться от беды. Как волонтеры наживаются на помощи больным детям.

О токсичной благотворительности, виртуальной паперти и синдроме Бога у жертвователей Фонтанка поговорила со Светланой Машистовой, которая шесть лет разоблачает мошенников в соцсетях.

В России благотворительный бум. В стране идет тотальный сбор денег. На все, что угодно. Но чаще и больше всего собирают на тяжелобольных, умирающих детей. На улицах и в магазинах, в мобильных телефонах и соцсетях нам предлагают совершить гуманный поступок пожертвовать посильную сумму тем, кому плохо. Есть нормальные и честные благотворительные фонды. Но многие даже не подозревают, насколько эта сфера пронизана теневым бизнесом, и какие огромные деньги в ней крутятся. Как легко одни наши соотечественники зарабатывают на горе других.

Петербурженка Светлана Машистова первой громко заговорила об этом явлении и даже придумала для него термин токсичная благотворительность, который ушел в народ. Светлана специальный корреспондент Русфонда уже 6 лет системно разоблачает мошенников, побирающихся в соцсетях. И за это время узнала о людях много того, что предпочла бы не знать.

– Светлана, вы как к этому пришли? Как стали главным разоблачителем лжеблаготворителей?

Очень просто. В 2010 году я узнала на сайте питерских родителей Littleоne о сборе денег для девочки Сони, у которой обнаружили острый лейкоз. У меня дочка на год младше Сони, наверное, еще поэтому ее история задела меня за живое. И я вписалась в нее. Мне было интересно, можно ли заставить систему работать на благо ребенка, если родители действуют откровенно ему во вред. Соню госпитализировали прямо из детсада. Ей повезло. Лейкоз нашли еще на той стадии, когда бластные клетки не вышли в периферическую кровь. Врачи очень хорошо отработали. У девочки были все шансы пролечиться и навсегда забыть о болезни.

А потом началось нечто странное. Несмотря на благоприятный прогноз, родители девочки вдруг захотели выехать в Германию и объявили сбор денег на поездку, они чуть ли не выкрали ребенка из больницы. И там в Германии отдали Соню шарлатану, некоему доктору Клеру, врачу-дерматологу, предлагавшему специфическую иммунную терапию, по сути, лечение мухоморами. В итоге через полгода девочка снова вернулась к российским врачам в тяжелейшем состоянии. К счастью, Соню смогли спасти в Детской городской больнице 1.

А для меня открылся вот этот новый мир сбора денег в соцсетях. Сразу стало очевидно здесь что-то не так. После истории с Соней я около года наблюдала за происходящим в социальных сетях, никак не вмешиваясь. Но потом встретилась с историей девочки Нели. У нее имелась квота на лечение в научно-исследовательском медицинском центре им. Дмитрия Рогачева одной из лучших клиник России. Но опять был объявлен сбор денег на отправку девочки за границу. Этим ей по сути сорвали лечение, а через полгода Неля умерла. На примере Нели и Сони я в соцсетях пыталась взывать к разуму жертвователей, показывать пагубность таких сборов, но столкнулась с тем, что меня не хотели слышать. Люди хотели давать деньги. Давать, не задумываясь. Их не интересовали детали.

– Но почему?

Потому что они хотели сделать доброе дело и дальше бежать. Это как способ поднять себе настроение. Почувствовать себя не только добрым, но еще и успешным более благополучным на фоне того, кто страдает. Люди всегда хотят безопасности; один из способов ее ощутить почувствовать, что ты не один, что безвыходных ситуаций не бывает и лично от твоего вклада что-то зависит. Этой особенностью человеческой психики и пользуются сборщики денег. Они давят на жалость, выкладывают ужасы, например, изображения разлагающихся опухолей, подобно тому, как раньше нищие возле церквей демонстрировали свои язвы. Они сгущают краски, рассказывают, что ребенок непременно умрет, если немедленно ему не помочь, врут о реальном достатке семьи, вплоть до того, что скрывают наличие у больного ребенка отца подают дело так, будто его воспитывает одинокая мама. При наилучшем для лжеблаготворителей раскладе вокруг этого ребенка возникает токсичное сообщество, которое под девизом Помогите Васечке начинает проповедовать что-то вроде религии.

– Религии добра?

Скорее религии сторублирования. Когда в любой эмоционально дискомфортной ситуации человек, чтобы вернуть себе комфорт, предпочтет откупиться.

– Сейчас в России, можно сказать, благотворительный бум. Когда он начался?

В 2012 году. После выборов президента общество было эмоционально накручено. Кто-то давал выход своим эмоциям в политическом поле, а кто-то в благотворительности. До этого сборы денег больным детям в соцсетях и на родительских форумах не были особо заметны. Но в начале 2012 года ВКонтакте удалось раскрутить группу Благотворительный марафон, которая вывела это субкультурное явление в открытое пространство.

Призывы собирать деньги на конкретных больных репостили даже чиновники и политики. Люди радовались: Чиновники с нами!. А должны были задаваться вопросами. Например, губернатор Нижнего Новгорода Валерий Шанцев поддержал в Твиттере призыв собрать своей землячке Даше Юдашовой, страдающей синдромом Ундины, 4200000 рублей на лечение в Англии. То же самое сделали Георгий Полтавченко, Сергей Миронов и другие. Но Даше было показано лечение за рубежом за счет бюджета! И все эти высокопоставленные господа вместо того, чтобы ретвитить призывы скинуть родителям девочки денежку, могли, пользуясь своей властью, задать прямой вопрос Минздраву почему на ребенка не оформлена квота, а деньги собираются в соцсети?

Напомню, все эти люди публичные политики. Своим активным участием в инициативах по сбору денег на счета частных лиц они тогда, в 2012 году, как бы заявили, что государство самоустраняется от решения вопросов, связанных со здравоохранением и социальной сферой. Подтверждение чему мы можем наблюдать сейчас в виде сокращения расходов на социальную политику, образование и здравоохранение.

Золотые болезни

– Какие болезни мошенники-сборщики денег любят больше всего?

С точки зрения Уголовного кодекса, этих людей бывает трудно назвать мошенниками, потому что больной ребенок зачастую настоящий. И мы не знаем, кто на самом деле устроил сбор его мама или волонтер, прикрывшийся ее именем. Если сборщик часть денег оставил себе, ему нечего предъявить, потому что переводы он просит делать на телефон (а это просто операция по пополнению счета), либо на личную карту, что по закону классифицируется, как подарок. Конечно, жертвователь, отправляя деньги, может указать в примечании к переводу, что шлет свои 400 рублей в качестве материальной помощи Васе на лечение, но в этом случае адресат обязан отчитаться перед ним ровно за эти 400 рублей, а не за все собранные несколько миллионов.

Любимые болезни аферистов это онкология и редкая генетика. Там самые нерводергательные истории и самые большие счета за лечение. Хотя в принципе можно устроить шоу почти из любого диагноза, но суммы уже будут не те. В онкологии же на первом месте рецидивы нейробластомы (несмотря на то что это довольно редкая опухоль), на втором опухоли головного мозга, на третьем острые лейкозы, причем в соцсетях любят собирать на инкурабельных, то есть заведомо неизлечимых больных.

За то время, что я слежу за всей этой ситуацией, не было ни одного случая (!), чтобы наши врачи сказали про ребенка с острым лейкозом, что он инкурабелен, и его после этого спасли за границей. Более того, лично не раз видела ответы немецких врачей, которые, ознакомившись с сопроводительными медицинскими документами, писали родителям больного ребенка: вас правильно лечат в России, вам не надо к нам ехать, мы ничего другого вам предложить не можем.

В Германии честные доктора. А Израиль, Южная Корея и Турция, например, готовы принять к себе кого угодно с любым диагнозом. Зачастую, работают посредники, наши бывшие граждане менеджеры от медицины, задача которых продать лечение. И им совершенно плевать, что потом будет с больным. Раскинута целая сеть. Даже тот, кто просто порекомендовал родителям больного ребенка конкретную больницу, получает за каждого приведенного клиента 1,5 -2 тысячи долларов. А самому менеджеру-посреднику может достаться гораздо больше до 50-60 процентов от суммы лечения.

Но не хочу мазать всех одной краской. Есть порядочные посредники, не заинтересованные везти в свою клинику труп и искренне пытающиеся помочь больному. И не всегда их вина, что в клинике оказался инкурабельный пациент. Дело в том, что наши сволонтеры, чтобы продать лечение за границей, еще и шлют зарубежным врачам неправильные выписки. Например, при переводе скрывают результаты консилиумов о том, что ребенка известные российские доктора признали неизлечимым, убирают данные последних обследований. Поэтому многие зарубежные клиники теперь не хотят видеть наших больных, страхуются высокими заградительными тарифами просят до полумиллиона евро в качестве депозита.

– Часто бывает, что родители больных детей, прервав лечение в России, срываются за границу?

Статистики я не веду, но периодически такие истории случаются. Причем порой заранее ясно, что это гарантированно ведет к гибели. Ведь если прервать лечение онкологии посредине, шансы на выздоровление падают по экспоненте. А бывает еще, там заграницей у родителей деньги заканчиваются. И тогда вообще ситуация патовая ребенок, например, в реанимации, а его не лечат. Но если в Европе существуют схемы продолжения лечения, то в Сингапуре, Израиле, Южной Корее, Турции без шансов. Лечить без денег не будут. Только оказывать экстренную помощь. Точно также, впрочем, как и у нас, если с раком в больницу попадет какой-нибудь гастарбайтер.

– Чем российские клиенты хороши для заграничных клиник?

Тем, что они зачастую не владеют языком данной конкретной страны и подпишут все, что угодно. Я знаю случаи, когда родственникам больного подсовывали документ, где было написано все деньги, которые останутся после лечения, я прошу перевести волонтеру, который обеспечил поездку. Родственникам это просто не переводили.

Кроме того, наши не ведут себя в клиниках так, как сами жители этой страны. Те, если уж платят за лечение, то скандалят и требуют снижения суммы за любую мелочь, за каждый синяк после укола. Обратиться к юристу для проверки медицинских счетов обычная практика, например, в США. Наши, приехавшие на никем несчитанные благотворительные деньги, так делать не будут. Кроме того, они легко соглашаются на экспериментальную медицину. В США даже если родители подписались на это, все равно, если их что-то по ходу лечения не устроит, они тут же поднимают шум и обращаются к юристам. А русские в суд не пойдут. Они бесправны, они не знают языка, у них нет социального опыта местных жителей. У больного виза закончилась, и его можно выкинуть из страны, даже если лечение не завершено.

– Популярная мотивация, к которой прибегают сборщики денег на лечение заграницей: здесь в России вашего ребенка погубят тоталитарное государство и врачи-убийцы. Откуда этот крен в оппозиционность?

Это не оппозиционность, а тонкий расчет. Социальные исследования показывают, что у населения России сформировалось стойкое недоверие к власти и ее институтам. И наибольшее недоверие как раз к медицине. Сборщики денег всего лишь эксплуатируют это. Для них игра на таком недоверии дополнительный аргумент, чтобы заставить жертвователей поверить, что без поездки заграницу не обойтись. А вникать, как оно на самом деле и могут ли действительно помочь на родине, никто из них не будет.

Пляска смерти

– Кто чаще всего становится жертвователем? На кого организаторы сборов делают ставку?

Жертвователем может стать кто угодно. Но главная целевая аудитория денежных сборов молодые мамы. В силу своей психологической уязвимости они сразу подсознательно переносят беду чужого ребенка на своего, и сильнее переживают происходящее. Кроме того, они сидят дома, их общение с внешним миром ограничивается детской площадкой и компьютером. Так что благотворительность для них это еще и возможность выразить себя. Вообще замечено, что средний срок жизни жертвователя в токсичном проекте по сбору денег около 3 месяцев. За это время его выдавливают эмоционально и финансово, и он уходит. Но уходит не с чувством гнева на тех, кто его выдоил, а с чувством вины из-за того, что прекратил помогать и разочаровался в таком важном занятии.

А разочарования бывают очень серьезные. Например, одна дама под видом лечения ездила в Израиль покупать одежду и даже без стеснения выкладывала во ВКонтакте магазинные счета, выдавая их за медицинские. К счастью, нашелся знаток иврита и ее разоблачил. Небезызвестная волонтерша сообщества Капля жизни Екатерина Бабичева считалась доброй волшебницей, так талантливо собирала деньги на больных детей, что жертвователи для нее брали кредиты, продавали машины, а она взяла и исчезла как минимум с двумя миллионами.

– Большой процент от собранной суммы благотворители оставляют себе?

Частные сборщики? Неизвестно. Благотворительные фонды? При определенных схемах могут хоть все оставить. Этим, конечно, не занимаются нормальные фонды Подари жизнь, Адвита, Русфонд, но ими некоммерческий сектор не ограничивается. Например, прошлым летом в Самаре за множественные нарушения был ликвидирован фонд, директор которого был судим за разбой и мошенничество. И он такой не один. Ну и не забывайте, что через благотворительный фонд в том числе можно и обналичивать деньги.

Благотворительность в России исторически явление неоднозначное. И еще в XIX веке в стране было четкое деление на благотворителей и меценатов. Меценатов, таких как Савва Морозов, все уважали, а к директорам и попечителям благотворительных обществ относились не очень хорошо. Общество понимало: настоящий благотворитель тот, кто дает свои деньги, а не тот, кто организует процесс.

– Как часто для организации сбора денег на больного ребенка волонтеры внушают его родителям и жертвователям ложные надежды, обещают спасти заведомо неспасаемого?

Таких историй как раз большинство. Потому что они самые выгодные. Маме Руслана Ахмерова из Сыктывкара неправильно перевели заключение сингапурского гематолога по документам ее сына. Доктор прямым текстом писал, что дает 10-15 процентов на благополучный исход лечения в своей клинике. А маме сказали, что вероятность чуть ли не 50 процентов. И начали сбор денег на поездку в Сингапур. У ребенка был уже распад легких, ему требовалось постоянное наркообезболивание, а его с реанимационным сопровождением потащили в далекую страну. Там врач, осмотрев Руслана, сразу сказал, что ничего сделать уже нельзя и его зря привезли. А поскольку мальчик испытывал нестерпимые боли, его просто загрузили ввели в состояние искусственной комы. Руслан умер, а несчастная мама даже не могла оплатить транспортировку тела из Сингапура. Тело кремировали, и она 14 часов летела домой с урной в руках. Прах похоронили в день рождения мальчика. Эта утомительная тяжелая поездка в Сингапур, возможно, лишила мать последнего совместного дня рождения с сыном. А умирающий ребенок из-за того, что его матери внушили ложные надежды, не дополучил каких-то мелких человеческих радостей. Но самый жуткий момент для меня в этой истории был другой. Люди, которые отписывались от имени мамы на интернет-страничке, мало того, что каждый день, пока шел сбор денег, транслировали агонию ребенка, так еще и в последние часы, когда он был в сознании перед загрузкой, выставили сообщение: Руслан с мамой смотрит мультики. И все эти безумные спасюки начали выкладывать на страничке мультфильмы. Это выглядело как пляска смерти.

Виртуальная паперть

– Для родителей узнать страшный диагноз ребенка всегда испытание. Как люди себя в такие моменты ведут?

И я, и коллеги из дружественных фондов заметили интересную особенность, на которую стоит обратить внимание социологам. Есть два варианта поведения людей в ситуациях, когда тяжело заболевает кто-то из близких. Одни продают все семейные активы бизнес, машины, квартиры, другие идут на виртуальную паперть. Либо у меня больной ребенок, дайте денег, вы все мне должны, либо

5 Comments

  1. Некорректное название статьи, нельзя таких людей волонтерами называть. Волонтеры скорее свое отдадут, чем чужое возьмут. А это просто мошенники.

  2. Родственница 5 лет назад собирала деньги на лечение сына-эпилептика с кучей диагнозов. Помогла даже одна нефтяная компания. Но…. в группе сбора пошли слухи, что часть денег таинственно испарилась, очень много было потрачено на личные нужны матери. Всех недовольных в группе удалили. В итоге мальчик не поехал в нужную клинику, а потом уже “Первый канал” собирал деньги на его лечение в Лондоне. Мальчик там пролечился, сейчас у него не такое критичное состояние, как 5 лет назад. Конечно, это слухи, на деле все могло быть иначе. Но история все равно очень мутная. С ушлыми родственниками с тех пор не общаюсь.

  3. Являюсь зооволонтером около пяти лет. Сколько левых сборов открывают, словами не передать. Для нас это огромное бедствие, люди не доверяют потом никому. Фотографии моих животных, которых выхаживала или стерилила я лично, я видела в группах различных “волонтерских” движений. Наш местный приют (самый крупный) ворует у собак, вымогает деньги у тех, кто готов забрать животное себе. Сложно все. Сейчас у меня есть круг зооволонтеров, которым я помогаю, с которым работаем годами и два приюта с прозрачными отчетами

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *